С 1 по 6 октября 2026 года в Мурманске и других городах Мурманской области прошел XVI Всероссийский форум-фестиваль поэтической песни и литературы малых форм «Капитан Грэй». Участники посетили творческие мастерские, семинары и мастер-классы, экскурсии по Мурманску и Русской Арктике, выступления крупных писателей, критиков и издателей и многое другое.
В качестве ведущего творческой мастерской принял участие и Алексей Небыков, прозаик, просветитель, руководитель авторской серии «Время прозы» в издательстве «Вече», главный редактор портала «Печорин.нет». Несколько авторов были отмечены специальной номинацией нашего портала — с каждым из них выйдет интервью с последующей публикацией творчества.
Юлия Самойлова (она же — Алерия-Элиза Вейсс) из г. Липецк — один из наших победителей. Мы прочитали рассказ Юлии и пообщались с ней о жанре, входе в литературу и впечатлениях от Фестиваля.

Юлия, первое, на что обращаешь внимание — это то, что имя вашей героини совпадает с вашим творческим псевдонимом. Это не случайность? Расскажите, что стоит за вашей историей?
Это не случайность! Дело в том, что рассказ «Мой Бог не отвечает сразу» является дополнением к другой моей работе, можно сказать, самой главной для меня. Алерия и Элиза — главные героини цикла «Восход». Поначалу, когда я только думала над псевдонимом, у меня не было никаких реализованных романов помимо первой книги цикла. Так он и появился. Сложный, но родной. Моя наставница Анна Харланова, когда узнала о нём, была, мягко говоря, поражена (надеюсь, в хорошем смысле).
Рассказ был написан, чтобы немного отойти от цикла, но при этом я решила взять персонажей из него. Мне было интересно писать историю, в которой герои те же, а обстоятельства — другие. Теперь для меня это некое упражнение.
Ваш текст очень откликается. Вместе с героиней испытываешь весь спектр эмоций — от замирания дыхания до тоски, горечи и разочарования. Как вы пришли к жанрам драмы и триллера и с чего начиналось ваше творчество?
Спасибо за такие приятные слова! Мне очень важно, чтобы текст откликался.
Сложно сказать, как именно я пришла к драме, но литературное творчество меня привлекало всегда: с ранних лет мне нравилось сочинять стишки и писать зарисовки, однако я не думала, что однажды это станет смыслом жизни. В возрасте около двенадцати лет я задумалась: «Почему бы не создать собственную книжную вселенную?».
И понеслось... Не знаю почему, но сразу же это были драма и психологический триллер в антиутопичном мире.
Вы — самый молодой победитель в спецноминации нашего портала среди участников Фестиваля «Капитан Грэй». Поделитесь впечатлениями, чем вам особенно запомнился Фестиваль и почему авторам важно участвовать в подобных мероприятиях?
Ох, на самом деле мне до сих пор не верится. Кажется, что сплю. Я совершенно не ожидала, что мой рассказ произведёт такое впечатление на мастеров и участников семинара. Хотя, когда я читала перед отправкой своё произведение вслух, признаюсь, плакала. Но до сих пор списываю эту реакцию на свою впечатлительность!
Фестиваль, безусловно, запомнился в первую очередь семинарами. Я люблю слушать критику в адрес своих работ. Наверное, это странно для ранимого творческого человека, но как есть. Раньше я только слышала имена мастеров — и вот смогла не только с ними познакомиться, но даже впечатлить! Не могу не поблагодарить их — Алексея Небыкова и Киру Грозную — и всех участников семинара за ценную обратную связь!
Авторам просто необходимо участвовать в подобных мероприятиях. Для творческих людей очень ценны профессиональный и читательский отклик, но, к сожалению, многие получают их редко. А здесь можно послушать мнения не только читателей, но и коллег. Также нельзя забывать о том, что всем авторам важно «переопыляться», вдохновляться и знакомиться друг с другом. Всё это предлагают литературные фестивали. Если есть возможность принять участие — смело пробуйте!
Конечно, этот фестиваль запомнился ещё и своим масштабом — мероприятия и вправду были на высоте: концерты, форумы, слэм, открытые микрофоны... Тяжело представить, какую огромную работу проделали организаторы, чтобы участники фестиваля уехали домой, думая: «Вау, это было круто!».
Алерия-Элиза Вейсс (Самойлова Юлия)
Мой Бог не отвечает сразу
Я переоделась четыре раза.
Сначала надела серую футболку, в которой обычно спала. Потом посмотрела на себя в зеркало и поняла, что в ней выгляжу так, словно болею уже третий день и никого не хочу видеть. Что, в общем, было близко к правде, но Науму это знать не обязательно.
Потом были шорты. Дурацкие. Слишком короткие для «мы просто друзья» и слишком обычные для «я хочу, чтобы ты понял сам».
Я сняла их, бросила на стул и долго стояла посреди комнаты в белье, злясь на шкаф, на себя, на Наума, который ещё даже не пришёл, но уже всё испортил.
В итоге я надела красную ночнушку.
Она была не пошлой. Наверное. Я крутилась перед зеркалом, поправляла бретельки, наклоняла голову то вправо, то влево и пыталась смотреть на себя глазами человека, которому всё равно.
Получалось, откровенно говоря, плохо.
Телефон лежал на кровати экраном вверх. Я проверяла его каждые три минуты, хотя звук был включён.
Наум написал в шесть вечера:
«буду позже».
И всё.
Без объяснений. Без «извини».
Я ответила:
«позже — это когда?»
Он прочитал не сразу.
Наум никогда не отвечал сразу.
Он проверял, сколько во мне помещается ожидания.
Сначала я сидела на кровати и делала вид, что не жду. Затем убрала кружки со стола, потому что они стояли чересчур аккуратно, снова поставила. Две. Одну с облупленным краем — мою. Вторую синюю — его любимую, хотя он никогда не говорил об этом. Просто каждый раз брал именно её.
Я помыла ложку, ещё одну, вытерла столешницу. Открыла шкафчик, проверила чай. Чёрный был, зелёный был.
Я спрятала грязную сковородку в духовку. Позже достала обратно, потому что это выглядело уже жалко. Помыла.
В восемь я написала:
«ты живой вообще?»
Он ответил через пятнадцать минут:
«почти».
И больше ничего.
Я долго смотрела на это «почти».
Почти живой. Почти пришёл. Почти любит. Почти мой.
У Наума всегда всё было так.
Когда в дверь позвонили, я подскочила так резко, что ударилась коленом о край кровати. Прошипела вслух:
— Прекрасно, просто прекрасно.
И побежала открывать.
Он стоял с рюкзаком на одном плече и пакетом из магазина. Рыжие кудри торчали в разные стороны. На лице усталость, под глазами — тени, а улыбка такая наглая, что её хотелось стереть. Или поцеловать. Я выбрала злиться.
— Ты сейчас сделаешь вид, что не ждала меня с семи? — начал он.
Я опёрлась плечом о косяк.
— Я вообще-то живу не для тебя.
— Конечно.
— У меня были дела.
— Какие?
— Сковородку мыла.
— Серьёзная жизнь.
— Тебе не понять.
Я отступила, пропуская его в квартиру.
Он вошёл.
Я почему-то всегда запоминала, как он входил. Сначала носком кроссовка придерживал дверь, потом просовывал рюкзак, потом сам чуть наклонялся, будто боялся задеть плечом косяк, хотя косяк был обычный, а он — не такой уж и высокий. В прихожей пахло холодом с улицы и его одеколоном.
Наум снял обувь, поставил её криво. Я сразу наклонилась поправить, но он перехватил меня за локоть.
— Не надо.
— Что не надо?
— Делать вид, что у тебя квартира из журнала.
— У меня квартира из журнала. Просто журнал про бедность и тревожность.
Он тихо засмеялся.
Я забрала у него пакет.
— Что купил?
— Случайное.
В пакете были мармеладки, шоколад с орехами, чипсы с паприкой и маленькие сырки. Все мои любимые. Случайно, конечно. Магазин сам собрал пакет, благословил и отправил к моей двери.
— Ты опять без нормальных вещей для ночёвки? — уточнила я.
Наум бросил рюкзак у стены.
— У меня есть футболка.
— Одна?
— А сколько нужно для одной ночи?
— Не знаю. Люди обычно берут зарядку, зубную щётку, штаны.
— Зачем мне штаны у тебя дома?
Я укоризненно взглянула на него.
Он поднял руки.
— Ладно. Звучало хуже, чем я планировал.
— Ты планировал?
— Я пытался.
Я отвернулась первой.
На кухне чайник уже был полон, хотя я не помнила, когда успела налить воду. Наум сел на подоконник, как всегда: ноги поставил на батарею, ладонями упёрся по бокам, плечи чуть поднял. Я говорила ему сто раз, что однажды он продавит подоконник и улетит вниз вместе с моими фикусами.
Он каждый раз отвечал:
— Зато красиво.
Сегодня фикусы я убрала заранее.
— Ты ела? — спросил он.
Я достала кружки.
— Привет, Наум. Как дела, Наум? Как прошёл твой день, Наум?
— То есть не ела.
— Ты не моя мама.
— К счастью.
Он спрыгнул с подоконника и полез в холодильник так уверенно, как если бы жил здесь. В каком-то смысле — да. У него здесь была кружка, старая футболка, зарядка без блока, три закладки в моих книгах и возможность говорить мне правду в самые неподходящие моменты.
— У тебя сыр засох, — сообщил он.
— Он такой и продавался.
— И йогурт умер.
— Он йогурт. У них короткая жизнь.
Наум поставил передо мной тарелку. Хлеб, сыр, помидор. Ничего особенного. Я смотрела на его пальцы, на то, как он подвинул тарелку ближе, как не стал читать лекцию, как сделал вид, что это не забота, а бытовая необходимость.
Мне надо было просто поесть.
Я сидела и думала: он заметил.
Если он видит, что со мной что-то не так, значит, я ещё существую.
— Не смотри на бутерброд так, — он выгнул бровь.
— Как?
— Как на врага народа.
— Может, он и есть враг.
— Тогда уничтожь его.
Я откусила хлеб, и он царапнул нёбо. Помидор оказался водянистым. Наум налил чай. Себе — в синюю кружку. Мне — в облупленную.
— Ты задержался, — невзначай сказала я.
— Да.
— Просто «да»?
Он выдохнул.
— Я не специально.
— Ты всегда не специально.
— Элиза.
Вот это его «Элиза» было опасным. Он говорил так, когда хотел войти внутрь разговора без стука.
— Что?
— У меня день был тяжёлый.
— У всех день был тяжёлый.
— Я знаю.
— Тогда зачем говорить?
Он сел напротив. Волосы упали на лоб, и он не убрал их. Раньше я протянула бы руку сама. Но не сегодня — нужно было иметь гордость, хотя бы декоративную.
— Потому что ты спросила, почему я задержался.
— Я не спрашивала.
— Ты сказала, что я задержался.
— Это наблюдение.
— Очень дружелюбное.
— Я дружелюбная.
— Ты сейчас похожа на маленькую собачку, которая готова умереть, но сначала укусит.
Я фыркнула.
Не хотела, но фыркнула.
Он улыбнулся. Победил, гад.
Мы говорили о всякой ерунде. О его одногруппнике, который перепутал аудиторию и сорок минут сидел на лекции по истории искусств. О моей соседке сверху, которая в два ночи двигала мебель с таким чувством, будто искала под паркетом труп. О погоде. О старых мемах, которые уже стыдно отправлять, но мы всё равно это делали. О том, что люди, называющие чай «напитком для души», должны сначала получить разрешение у всех страдающих.
Наум смеялся негромко. Сначала коротко. Потом, если было смешно по-настоящему, закрывал лицо ладонью и чуть сгибался. Я любила эту секунду до смеха, когда он ещё держался, но уже проиграл.
С такими людьми страшно жить: они привыкают быть нужными, а ты привыкаешь нуждаться.
В комнате мы включили фильм, который я ненавидела заранее. Наум специально выбрал его из списка.
— Я говорила, что это скучно.
— Ты говорила, что скучно всё, где нет убийства в первые пять минут.
— Это стандарт.
— Там есть эмоциональная смерть главного героя.
— Тогда он должен физически умереть для баланса.
Наум метнул в меня подушку. Я кинула её обратно. Он закрылся руками, смеясь, и оказался близко. На секунду. Колено упёрлось в край дивана, плечо почти коснулось моего.
Я замолчала.
Он тоже.
На экране кто-то шёл под дождём и страдал под музыку.
— Очень глубокое кино, — саркастично оценила я.
— Ты боишься чувств.
— Я боюсь плохих сценаристов.
Он сел рядом. Мы накрылись одним пледом, потому что второй я «забыла» достать. Его колено касалось моего. Сначала чуть-чуть, затем сильнее, когда он поменял позу. Я не двигалась. Плед лежал тяжело, чай остывал на столе, а в груди у меня всё было настолько живым, что хотелось вырвать это и положить перед ним.
Смотри.
Вот что ты делаешь.
В середине фильма он забрал у меня кружку.
— Холодная.
— И что?
— У тебя руки ледяные.
Он поставил её на пол и взял мои ладони в свои. Потёр, подышал на пальцы.
Я уставилась в экран.
Не видела ничего.
— Ты фильм смотришь? — поинтересовался он.
— Да.
— Что там происходит?
— Мужчина страдает.
— Это было пятнадцать минут назад.
— Он перестал?
— Нет.
— Значит, я всё поняла.
Наум засмеялся. Потом вдруг поднял руку и поправил бретельку моей ночнушки. Она съехала с плеча, а я даже не заметила. Его пальцы быстро коснулись кожи.
— Так удобнее?
Я могла сказать что-то язвительное. Надо было. Вместо этого кивнула.
— Да…
И всё.
Сердце у меня было тупое, громкое, бездарное.
На экране уже шли титры: белые буквы на чёрном фоне. Наум лежал боком, подпирая голову рукой. Я сидела, подтянув ноги под себя.
— Давай в «если бы», — предложила я.
— Мы последний раз играли в это в шестнадцать.
— А сейчас нам сорок?
— По ощущению — мне да.
— Потому что ты душный.
— Потому что ты меня изнашиваешь.
Он сказал это легко, шутливо.
Я улыбнулась с задержкой.
— Если бы ты мог уехать куда угодно? — начала я.
— К морю.
— Банально.
— Я простой человек.
— Ты никогда не был простым.
— Это ты плохо смотрела.
— Я смотрела лучше всех.
Он отвёл взгляд. Уголок рта дёрнулся.
— А ты?
— В дом, где никто не ждёт, что я буду нормальной.
— Это не место.
— Значит, я не умею играть.
— Умеешь. Просто жульничаешь.
Потом спрашивал он.
Если бы можно было стереть один день?
Я ответила:
— Тот, где я впервые притворилась, что мне всё равно.
— Их было много?
— Почти все.
Он долго молчал.
Я не любила его молчание. Оно не было пустым — в нём всегда что-то происходило без меня.
— Теперь ты, — подтолкнула я.
— Не знаю.
— Знаешь.
— Я бы не стирал.
— Врёшь.
— Возможно.
— Если бы тебе осталось жить неделю?
Он поморщился.
— Весёлая игра.
— Отвечай.
— Спал бы.
— Серьёзно?
— Да. Я устал.
Я перевела на него взгляд. Наум не улыбался.
— А потом?
— Пришёл бы к тебе.
— В последний день?
— Наверное.
— «Наверное»?
— Элиза.
— Ладно. Моя очередь. Если бы я перестала тебе писать, ты бы сразу заметил?
Тишина.
Секунда.
Две.
Мне хватило.
Внутри всё сжалось. Я уже знала, что он скажет. Или не скажет. Это даже хуже. Когда человек выбирает паузу, а ты успеваешь прожить в ней всю свою ненужность.
— Поняла, — бросила я. — Можешь не отвечать.
— Я просто думаю.
— Ты всегда просто думаешь, когда мне больно.
Он сел ровнее.
— Это нечестно.
— Зато быстро.
— Я не обязан отвечать мгновенно на вопрос, который ты задаёшь как проверку.
— Я ничего не проверяю.
— Проверяешь.
— Может, потому что ты вечно исчезаешь.
— Я не исчезаю. Я живу.
— Удобная формулировка.
Он потёр лицо руками. Усталость на нём стала заметнее.
Мне захотелось остановиться. Подползти ближе, уткнуться лбом в его плечо, прошептать: «прости, я боюсь, не уходи, я сейчас кусаюсь, потому что мне страшно».
Я сказала:
— Не напрягайся. Вопрос был глупый.
— Нет, — он мотнул головой. — Не глупый. Просто ты хочешь, чтобы я доказал тебе что-то, чего я не могу доказать.
— Ты даже не попробовал.
— Я каждый день пробую.
Я встала, потому что если бы осталась рядом, расплакалась бы. А плакать в откровенной ночнушке перед человеком, которого любишь, унизительно. Особенно, когда он прав.
Я подошла к окну и открыла створку. В комнату вошёл свежий воздух. Где-то внизу проехала машина. Двор был тёмным, редкие окна светились жёлтым. В одном кто-то мыл посуду. В другом шумел телевизор.
Наум подошёл через минуту.
— Мне страшно, — признался он.
— Мы на третьем этаже.
— Не за это.
— А за что?
— Быть человеком, который чинит твоё состояние.
Он взвешивал слова, словно лекарство.
— Поздравляю, — объявила я. — Ты звучишь как психолог из бесплатной брошюры.
— Я не обвиняю тебя.
— Уже легче.
— Элиза.
— Что?
— Когда ты пишешь мне десять раз подряд, а потом говоришь, что не можешь жить, пока я молчу… я не знаю, что делать.
— Можно ответить.
— Иногда я не могу.
— Все могут.
— Нет.
— Меня слишком много?
Он повернул голову.
— Нет.
— Так звучит.
— Просто я не Бог.
Я резко засмеялась. Смех ударился о стекло и упал куда-то на пол.
— Жаль, — хмыкнула я. — Я уже почти уверовала.
Наум криво улыбнулся.
— Вот именно.
Я закрыла окно. Пальцы замёрзли. Он заметил, но не взял их снова. Наверное, это и была граница. Даже в такой мелочи.
На кухню мы вернулись молча.
Я села на столешницу, хотя сама себе это запрещала, потому что потом оставались следы от ляжек. Наум достал хлеб, сыр, нож. Он не спрашивал, хочу ли я есть — просто делал. И мне было стыдно от того, как сильно я этому радовалась.
— Ты ужасно бесишь, — вдруг сказала я.
— Знаю.
— Прямо профессионально.
— Я старался.
— И всё равно приходишь.
Он поставил тарелку рядом со мной.
— Да.
— Зачем?
Наум поднял глаза. На кухне было очень ярко, лампа била сверху, делала его лицо уставшим и честным.
— Потому что хочу.
— Не потому, что жалеешь?
— Нет.
— Не потому, что боишься, что я что-нибудь сделаю?
Он задержался с ответом.
— Иногда боюсь.
Я стиснула край столешницы.
— Спасибо за честность. Очень романтично.
— Я не хочу врать.
— А я хочу.
— Знаю.
Он стоял близко, но не касался. Я ненавидела эти десять сантиметров между нами. Десять сантиметров, в которые помещались все его «я не могу», «я устал», «я не Бог».
— Я не хочу исчезать из твоей жизни, — тихо произнёс он. — Слышишь?
Я неуверенно кивнула.
— Я просто не хочу быть единственной причиной, по которой ты живёшь, — добавил Наум.
— А если ты единственная, которая работает?
— Тогда надо искать ещё.
— В магазине?
— Начнём с врача.
— Не смешно.
— Я и не шучу.
Он был таким серьёзным, что у меня на секунду пропала злость. Осталась только усталость. Моя, его, общая.
— Я пытаюсь, — проронила я.
— Я знаю.
— Плохо пытаюсь.
— Но пытаешься.
Он протянул мне бутерброд. Я взяла. Ела маленькими кусками, чувствуя себя ребёнком и старухой одновременно.
Потом мы вернулись в комнату.
Фильм давно закончился. Экран предлагал включить что-то похожее. Ничего похожего на нас он, конечно, предложить не мог.
Наум сел на пол у дивана. Я опустилась рядом.
Я не планировала говорить — оно само вышло. Глупо, сбивчиво, без подготовки.
— Я тебя люблю.
Он застыл.
Вот так и умирают, наверное, от паузы после собственных слов.
Я продолжила, ведь останавливаться было поздно:
— Я знаю, что это не делает меня удобной, или нормальной, или спокойной. Я знаю, что со мной трудно. Я знаю, что могу испортить вечер одним вопросом. Я знаю, что иногда хочу от тебя больше, чем человек может дать. Но я не умею иначе. Пока не умею.
Он разглядывал свои руки.
Я уже пожалела. Уже хотела забрать слова обратно, затолкать их в рот, проглотить, подавиться.
— Скажи что-нибудь, — попросила я.
Наум медленно взял меня за руку. Сначала коснулся пальцев, а после — переплёл наши ладони.
— Я тоже тебя люблю.
И мир перестал шататься.
Ненадолго, но перестал.
Я не заплакала. Только глаза защипало, и пришлось моргнуть раз пять. Наум сделал вид, что не заметил. Хороший человек. Ужасный, любимый.
— Ты мог сказать быстрее, — не сдержалась я.
— Я хотел сказать нормально.
— Получилось?
— Не знаю.
— Получилось.
Мы сидели на полу, держались за руки, и вся ночь вдруг стала маленькой, тёплой, умещавшейся между нашими плечами.
Если бы он остался до утра, я бы, наверное, смогла стать человеком.
Наум дотронулся до моего лица. Большим пальцем провёл по щеке, задержался у подбородка. Я закрыла глаза.
Он был рядом.
Я слышала его дыхание.
Думала: сейчас.
Сейчас он поцелует меня, и всё станет проще, у мира появится форма, у меня — доказательство. Можно будет не спрашивать каждые пять минут, нужна ли я.
Но он не поцеловал.
— Я не хочу, чтобы ты потом решила, будто теперь я обязан спасать тебя всегда.
Я открыла глаза.
Хорошие слова. Взрослые, правильные. Такие надо записывать, приносить психологу и ставить галочку напротив пункта «здоровые границы».
Я отстранилась.
— Ты даже любовь превращаешь в инструкцию.
Он сомкнул веки на секунду.
— Элиза.
— Что? Я неправильно реагирую? Не по методичке?
— Я просто не хочу сделать тебе хуже.
— Поздно.
— Я умоюсь, ладно?
— Конечно.
— На минуту.
— Иди.
Он встал, зачем-то посмотрел на меня, как будто хотел сказать ещё что-то, но не сказал.
Ванная была в конце короткого коридора. Я слышала, как он прошёл по скрипучей половице, как щёлкнул выключатель, как зашумела вода, повернулся замок.
Потом вода текла.
Текла.
Я сидела на полу и злилась.
Сначала с достоинством.
Потом — без.
Минута.
Две.
Пять.
Я поднялась, прошлась по комнате, взяла телефон, положила обратно. Хотела написать ему сообщение. В ванную. Очень зрелый поступок, очень достойный.
«ты даже из комнаты красиво сбегаешь».
Нет.
«ты там умер?»
Я стёрла.
Не смешно.
— Ты там уснул? — крикнула я.
Вода ещё шумела.
Или мне казалось.
Я вышла в коридор.
— Наум?
Ничего.
Я прислонилась плечом к стене. Холодная краска коснулась кожи. Ночнушка вдруг стала тонкой.
— Слушай, если ты обиделся, это тупо.
Ничего.
Конечно.
Конечно, именно сейчас.
Сказать «я люблю тебя» и спрятаться в ванной — это в его стиле.
Очень благородно.
Очень взросло.
Очень больно.
Я села у двери спиной к стене, колени притянула к груди. Где-то под раковиной, наверное, капала вода. Или в трубе. Или в моей голове.
— Я не буду унижаться, — пообещала я двери.
Дверь промолчала.
— Слышишь? Не буду.
Пауза.
— Хотя уже унижаюсь, да?
Я нервно засмеялась.
— Ты всегда так делаешь. Берёшь паузу там, где мне нужно хоть одно слово. Хоть какое-нибудь. «Да», «нет», «отстань», «я устал». Я бы пережила, наверное. Но ты молчишь так, будто хочешь, чтобы я сама придумала себе приговор.
Я прижала лоб к коленям.
— Я ненавижу тебя за это.
Слова вышли удивительно легко.
— Ненавижу, когда ты читаешь и не отвечаешь. Ненавижу, когда говоришь «я думал», а я за это время уже успела понять, что тебе надоела. Ненавижу, что ты можешь быть добрым так, что без тебя потом болит. Ненавижу, что ты заметил мой йогурт, но не замечаешь, как я умираю от твоих пауз.
Я ждала.
Не знаю чего.
Шороха. Вздоха. Его усталого: «Элиза, открой дверь, хватит драматизировать».
Ничего.
— Я люблю тебя до тошноты, — призналась я. — Вот правда. До какой-то мерзкой, стыдной тошноты. Я не умею просто любить. Мне надо, чтобы ты отвечал, смотрел, приходил, выбирал синюю кружку, помнил, какую еду я люблю. Чтобы… Господи.
Я зажала рот ладонью.
Слово выскочило само.
Господи.
— Ты сказал, что ты не Бог. Я знаю, не тупая. Я всё знаю. Только мне больше некому молиться.
В коридоре стояла тишина.
Я подняла голову.
И только тогда поняла.
Вода не шумела.
Вообще.
Никакого звука. Ни движения, ни дыхания за дверью. Даже замок больше не казался запертым. Я смотрела на ручку и чувствовала, как внутри всё медленно, безумно медленно отходит от тела.
— Наум?
Я положила ладонь на ручку.
Она была сухой.
Почему-то это показалось важным.
Я нажала.
Дверь открылась.
Не сразу.
Нет.
Сразу.
Она открылась сразу.
Наум лежал на полу ванной.
Просто тело.
Рука у него была согнута неловко, щека прижата к плитке. Раковина мокрая. Полотенце сбито. Зеркало запотело наполовину, и в нём не отражалось ничего полезного.
Я не закричала.
Сначала — нет.
Сначала я подумала: он упал.
Потом: он сейчас встанет.
Потом: я слишком долго сидела.
Потом уже закричала.
И дальше всё стало кусками.
Телефон выскальзывает из рук.
Диспетчер спрашивает адрес.
Я называю улицу неправильно.
Затем всё же правильно.
Говорю: «Он не отвечает».
Мне говорят проверить дыхание.
Я не хочу трогать его шею.
Трогаю.
Пальцы скользят по коже.
Мне говорят делать что-то руками. Нажимать. Считать. Не останавливаться.
Я считаю вслух.
Один.
Два.
Три.
Сбиваюсь.
Прошу его не быть сволочью.
Прошу его ответить.
Прошу Бога.
Смешно.
Мой Бог лежит на полу ванной и не отвечает сразу.
Потом люди в обуви ходят по моей квартире. Кто-то отодвигает меня. Кто-то спокойно говорит. Слово «приступ» звучит рядом, «время», ещё какие-то медицинские слова.
Я сижу в коридоре в красной ночнушке.
Мне дают плед.
Я не помню, кто.
Я смотрю на нижний край двери ванной.
Там вода.
Совсем немного.
И моя коленка мокрая.
Я открыла сразу.
Почти сразу.
Через минуту.
Через две.
Не через двадцать семь.
Не через двадцать семь.
Не через двадцать семь.
Утром квартира выглядела так, словно ничего не случилось.
Солнце спокойно легло на подоконник. Чай в моей кружке давно остыл. В синей кружке было пусто и чисто. Я не помнила, мыла ли её. Наверное, мыла. Наверное, нет. Иногда вещи в этой квартире делались сами, чтобы доказать мне, что я лишняя.
Рюкзака у стены не было.
Кроссовок в прихожей не было.
Пакета со сладостями не было.
На диване лежал плед. Один.
Я сидела у двери ванной, притянув колени к груди. Красная ночнушка задралась, но поправлять её было некому. Ванная была открыта.
Телефон лежал рядом.
Я разблокировала экран.
Последняя переписка с Наумом была очень старой. Дата резала глаза, но я всё равно смотрела.
«буду позже».
Я когда-то ответила:
«позже — это когда?»
Я нажала на поле сообщения — и клавиатура открылась.
Я набрала:
«ты там уснул?»
Стёрла.
Набрала:
«я открыла сразу».
Стёрла.
Набрала:
«я всё ещё жду».
Не отправила.
За окном кто-то смеялся. Наверное, школьники. Или соседи. Или люди, у которых никто не умер за дверью ванной несколько лет назад.
Я положила телефон экраном вниз.
На столе стояли две кружки.
Одна полная.
Вторая — пустая и чистая.

Самойлова Юлия Алексеевна, родилась в 2008 году в городе Липецке. Творческий псевдоним — Алерия-Элиза Вейсс. На данный момент Юлия — студентка второго курса Липецкого филиала РАНХиГС, член Совета Молодых Литераторов Липецкой области и липецкой литературной студии «Скворцы» под руководством Анны Харлановой. Участница литературных мероприятий, в том числе «Левитовфест» и «Капитан Грэй» в 2026 году. Есть публикации в сети. Отрывок из романа «Том 1. Восход Вновь Возрожденного» опубликован в литературном журнале «Гостиная». Пишет в жанрах психологическая проза, психологический триллер, драма, антиутопия.