Про Шубина, злых и добрых людей, любовь. Интервью с Анной Ревякиной

За что мы любим Анну Ревякину? За талант, красоту, доброту. За железный донецкий характер. Да нет, не железный — кевларовый, карбоновый. Ведь эти материалы гораздо легче, но прочнее самой лучшей стали. Вот и Аня — легкая, тонкая, веселая, ироничная. Но на ее хрупких плечах лежат тонны людского горя, которым завалило многострадальную землю Донбасса, как заваливает шахту взрыв метана. Голос донбасской поэзии звучит сквозь толщу породы-беды, оплакивая мертвых, даруя надежду выжившим, исцеляя ожесточенные сердца.

А еще Аня — трудяга, недаром шахтерская дочь. Только за последний год у Ревякиной вышел поэтический сборник, книга-эксперимент «Последний доктор» и сказовый, полусказочный, пропитанный угольным запахом индустриальных донецких степей фолк-роман «Злой Добрый Шубин».

Шубин, мифический дух из шахтерских баек и присказок, персонаж горняцкого фольклора, в оптике Анны Ревякиной обретает черты хтонического божества. Шубин в книге меняет обличья и имена, он то жадный и злой, то щедрый и великодушный, и понять его логику так же непросто, как открыть тайну донецкой земли. Эта суровая земля одновременно кормит и хоронит, дарит теплом и светом, и заваливает смертью, навеки погружая человека во тьму.

Рациональные причины шахтерских трагедий, которых за историю Донбасса случились сотни и сотни, описаны в книге со знанием дела. Это жадность хозяев, неопытность новичков, ошибки в расчетах. Но за каждым таким объяснением стои́т что-то еще. Восстановление справедливости, наказание за глупость и подлость. Или поступь античного рока. Вспоминая о Шубине, герои книги балагурят, насмешничают, «заводят рака за камень», уходя от прямого ответа. Но из недомолвок и шуток рождается сильный и цельный образ народа-праведника, привычного к опасному труду и долгому терпению, но не рабски униженного, а навеки возвышенного этой непростой судьбой.

Из этого посыла рождается и образ современной трагедии Донбасса. В «Злом Добром Шубине» война — это не только политический или социальный катаклизм, это восстание самой земли против лжи и умертвия новейшей «украинской идентичности». Легендарный Шубин позволяет нам заново открыть простую, но не очевидную истину: в исторической катастрофе выживает народ, который стоит на фундаменте собственного мифа, рожденного из быта, характера, языка. Чуждый, навязанный, искусственно созданный миф всегда окажется големом, слепленным из сырой глины. Рано или поздно он рассыплется от слова правды. И Злой Добый Шубин знает это слово.

А вот как Анна Ревякина, донбасский поэт и прозаик, ответила на мои вопросы о поэзии, любви и новой книге.

Ольга Погодина-Кузмина

Как в твоей жизни появился Шубин?

— Несколько лет я думала о том, что хочу написать некий обобщающий прозаический текст о моём донецком быстроногом детстве, о людях, которые меня тогда окружали. Большинство из них исчезло из моей жизни навсегда. Я носила эту идею в себе, периодически думала о том, с чего именно начать, как объединить истории детства? И тут явился Шубин!

Ведь я собирала легенды об этом хранителе шахтеров ещё в школьные и студенческие годы. Любила беседовать с папиными товарищами. Это всё были самые прекрасные на свете люди. Очень добрые, искренние, талантливые. Я смотрела на них и мечтала однажды стать такой же. Даже детским мозгом я умудрилась понять, что они велики́ прежде всего тем, что победили страх смерти.

В доме была присказка «Шахтёр ребёнка не обидит», часто слышала её. Да и сама так говорила. Когда я была ребёнком, шахтёров легко было узнать на улице или в транспорте. Они были словно бы с обведенными чёрным глазами. Потом начали появляться средства разные, шахтёры уже вымывали глаза от угольной пыли. Кстати, друг отца, дядя Сидор мыл глаза средством для посуды. Это уже был конец 90-х. Не знаю, только ли он пользовался этим ноу-хау или и другие горняки тоже.

Так вот, папа мне ещё совсем кнопочке внушил, что шахтёрам надо место уступать в транспорте. «Видишь, что шахтёр едет, дай человеку присесть, он устал запредельно на смене», — так приблизительно говорил. Я всегда уступала! Но ни разу ни один из них не сел на мое место! И я никогда не садилась обратно. Совесть заедала. Не могла сидеть, когда рядом со мною стоял человек самой тяжёлой профессии.

В сентябре 2025 года я подумала, что пора прекратить удерживать книгу про Шубина внутри, что пришло время именно писать, а не мечтать. Но мне хотелось написать такую книгу, которая была бы интересна всем! Не только тем, кто с шахтой хоть как-то связан, а именно всем. Как интересны, например, всем сказы Бажова.

Как бы странно это ни звучало, прежде чем вывела первые строчки, попросила всем сердцем заступничества у тех, кто ушёл на верхние пласты. Так у нас в семье говорили про смерть шахтёра. Книга про Шубина — это дань моего преклонения перед этими людьми.

А ещё это веселая книга. Главная героиня, у которой нет чувства юмора (ровно так обо мне говорили в детстве), в итоге выросла в автора, который засёк-таки особую волну забойных донбасских шуток. По крайней мере, я надеюсь, что это так.

Я помню, как ты сказала: «Я боюсь, что стихи не будут приходить». Представь, что я психолог. Расскажи о своем страхе.

— Возможно, я так формулирую, потому что стихи для меня — это ещё и способ чувствовать себя живой, ощущать восторг от формулировки, от найденного слова, от точности коды, например. Стихи я пишу периодами, бывает, что буквально ежедневно, а иногда молчу по несколько недель или даже месяцев. «Мы стабильно движемся здесь по циклам». Чувствую ли я себя несчастной в моменты молчания? Сейчас уже нет. Раньше — да. В моём случае молчание нужно для накопления слов, я однажды это поняла. Дни тишины воспринимаю как необходимость перед новым витком поэтической спирали. Раньше бывало «не пишется», а я сижу и с остервенением тяну и тяну лямку, то есть строчку, но это обман, если точнее, то самообман.

Иногда мы видим, как талант, божий дар, солнечный и яркий, может покинуть человека. С артистами такое происходит на наших глазах, с писателями — за кадром. Говорят — исписался. Ты думаешь, это Бог отнимает обратно свой дар или что-то в человеке выключается?

— Мне кажется, это просто усталость и невозможность дальнейшего сопротивления материалу речи. Не Бог отнимает, а человек схлопывается, заканчивается, доходит до самой последней точки, оканчивает предложение. Но пока жив человек, у него всегда есть шанс запуститься снова, выйти из тиража, пересобраться.

Тоже от тебя услышала слово «ядерка». Это по принципу «ядерный электорат» называется круг читателей, которые преданы именно этому автору, находят в нём что-то важное для себя. Как ты видишь этот свой круг?

— Ты сейчас словно бы просишь меня перейти на язык маркетинга. Знаешь, эти формы, которые заполняют продюсеры: определить аудиторию. Кто всё это будет читать? Для кого вы создаёте этот конкретный продукт? Но со стихами это так не работает. Покойный профессор Фёдоров на одной из лекций в моей донецкой литературной студии «Кофе-кошка-Мандельштам» однажды сформулировал: автор в момент написания текста держит слово перед всеми будущими читателями. Ключевое — перед всеми. Которые будут через десять лет, через двадцать, через полвека, когда автора уже на земле не будет, а стихи останутся. Собранные в томики или разрозненные, но останутся.

Если говорить проще, «ядерка» — это ядро. Читатели, которые ждут новый текст, новую книгу и готовы под неё найти место в своих книжных шкафах, хотя места в наших библиотеках становится всё меньше. Мой дом, например, уже давно затоплен книгами.

Говорила про круг и вспомнила гоголевского «Вия». Мне кажется, это сейчас для всех нас очень актуальный сюжет. Кто твои враги и как ты их видишь? И какая ошибка может все погубить?

— Враги — это на фронте. У писателя в тылу враг один — он сам. Его слабости, лень, пороки. Я хочу успеть написать все свои книги. И те, которые в процессе, и те, которые ещё даже не задуманы, но уже сидят внутри, ждут часа своего рождения.

Что же касается политической составляющей (ты же об этом спросила, если я верно поняла), то отгораживаться я ни от кого не хочу. Моя правда проста, и я стремлюсь о ней говорить. Я видела, как узнавая мою правду, люди из нейтральных становились нашими сторонниками, а враги начинали склоняться пусть и к шаткому, но нейтралитету.

Я люблю странные книги. «Последний доктор» как раз относится к странным, неожиданным текстам. Это такой эксперимент поэта с прозой или некая самотерапия? Как был написан этот текст?

— Писала «Последнего доктора», что называется, в один присест. Время за окном — декабрь 2013 года. Время текста — январь 2007 года. Сложно изнутри ответить на вопрос, что это было. Это пусть филологи разбираются, если им, конечно, будет дело до этого текста. Поэтическое животное так написало, так почувствовало. Книга получилась трагически предсказательной. Любовь умерла. Всё девичье и невесомое, что было во мне до войны, осталось в ней. Я даже изумилась намедни, когда перечитала книгу: какой тонко чувствующей я, оказывается, когда-то была.

Это всё могло развиться, отрастить крылья, набрать в лёгкие воздуха, но война решила иначе. Вот такая судьба. Война меня развернула буквально на 180 градусов, ткнула носом в землю, в саму почву. И теперь эта самая почва и даёт мне слова, новые, сермяжные.

Видимо, в силу эмоционального характера поэзии, поэты чаще конфликтуют, ненавидят друг друга, публично ссорятся, всех прочих считают бездарными. Ты любишь, читаешь других поэтов? Кто твои учителя?

— Я вообще люблю других людей, и поэтов в частности. Но больше, чем поэтов, я, всё же, люблю чужие стихи. В них нет муки, они приходят в мой мир готовыми, оформленными, заранее выстраданными. От меня они страданий и поиска не требуют. Моё чтецкое дело — восторгаться, узнавать себя, благоговеть. Чужие стихи милосердны ко мне, за них не надо платить. За свои же всегда взимается плата — порою огромная. Свои собственные тебя ломают, меняют, перемалывают. Это если по-настоящему, а просто в рифмочки играть можно, конечно, и без всех этих душевных мук, но читатель не дурак, он разбирается и чувствует.

Иногда изумляюсь, правда, как нехороший, в сущности, человек может писать прекрасные стихи. Так тоже бывает. И я начинаю оправдывать. Думаю так: автор в стихах такой, каким его Господь задумал, а по жизни человек такая «редиска» из-за тягот бытования, неприспособленности, травм, недолюбленности.

Замечательно, когда стихам соответствует биография, когда заявляемое в тексте и есть сама жизнь автора.

Мне больше всего нравится, что ты настоящая — такая же в стихах, как и в жизни. Но всё же мы все носим защитные маски, чтобы нас не ранили чужие. Как ты выбираешь маску, чем защищаешься от этого страшного и жестокого мира?

— Я стараюсь минимизировать общение с плохими людьми, выстраиваю стену вокруг, не впускаю в свою жизнь. Но и меня можно обмануть. Новый злой человек, приходящий на мою дорогу, не всегда ведь выглядит зло, он вполне может носить маску добра, преследуя разнообразные цели. И тогда я убеждаю себя, что ребята эти существуют во имя некоего великого контраста самой жизни. По большому счёту это так и есть.

А вообще великую радость можно обнаружить в прощении. По-ахматовски, так сказать. В одном из немногочисленных видеоинтервью Бродский рассказал, как он ездил к Ахматовой в Комарово и учился у неё жизни. Не стихам, ведь по большому счёту, стихам учит нас многое — чтецкий опыт, окружение, собственная пытливость. Ахматова раскланивалась с теми, кто её когда-то травил, нет, руки, конечно, не подавала, но раскланивалась. Это тогда поразило юного поэта — её способность прощать. Именно поэтому Ахматова великая. Жизнь, поэтическая судьба и тексты стали единым целым.

Что такое любовь?

— Любовь не «что», а «кто». Человек и есть любовь. Мы находим её внутри. Робкую, пламенеющую, первую или последнюю, но всегда именно внутри. Снаружи любовь не живёт, распадается, окисляется. Для того, чтобы любовь могла существовать снаружи, мы придумываем ей одежды — от лёгких платьев до скафандров. Облачаем в слова, путаем следы метафорами, пеленаем формулами сентенций.

Любовь — это любовь. Тому, кто любит, объяснять не надо, а кто не любит и не любил никогда в жизни, как ни объясняй, всё равно не поймёт. Любовь — опыт личный, но, к несчастью, не всегда обоюдоострый.