Борис Кутенков о романе Яны Москаленко «Аукцион»

Роман Яны Москаленко написан мастеровито и отвечает всем требованиям хорошей прозы. Стилистически он наследует целому ряду классических текстов (в первую очередь, конечно, вспоминаются «Мы» Замятина и «1984» Оруэлла). Роман остросовременен, можно причислить его к жанру социальной сатиры — совершенно естественно, что он внутри вектора сегодняшней «мейнстримной» прозы, которая через обобщения, метафоры, символический ряд, различные полунамёки, в том числе исторические, пытается сказать о настоящем дне. «Несмотря на запрет Власти» и пр., «искусственный голос» — во всём этом мы находим параллели с реальностью. Автору свойственно умение работать со словом: трагическое и язвительно-ироническое здесь сочетаются в правильных пропорциях. Можно приводить многие примеры удачных стилистических ходов из романа Москаленко, выхватывая их наугад: «как котёнок в обоссанные тапки» — грубое и ёмкое сравнение мгновенно преодолевает инерцию повествования. Или: «колёсики стула вжухнули по полу» — это «вжухнули», сленговое, почти диалектическое, звучит очень обаятельно. Эти и подобные вещи работают в сторону лёгкости повествования, оттеняя содержание, которое, повторимся, актуально и трагично. Автор чувствует и активно использует силу этого контраста.

Очень остроумные моменты связаны с Адрианом и его взаимоотношениями с Лисой. Автор ощущает тягу к определённой «массовости» (то, с чем работает в своих романах Ольга Славникова, что было не чуждо всем классикам, включая Пушкина: осторожное и умелое заимствование у массовой культуры, память серьёзного повествования о развлекательности). Есть откровенно фарсовые и даже бурлескные элементы, вызывающие улыбку у читателя.

Кроме того, к достоинствам произведения можно причислить умелый поиск сочетания между неожиданным и привычным: например, внезапное, даже полунаучное (и, опять-таки, преодолевающее инерцию повествования) описание акулы и следующее за ним внезапное «душа у него ещё и сильная». Можно сказать, что здесь найдена граница между предельной конкретикой и внезапной абстракцией. Всё это позволяет создать портреты, полные неожиданных психологических нюансов — не лобовые, а именно построенные на диалектических противоречиях. Подобные переходы от «полунаучности» к домашней конкретике или же абстракции Яна любит и охотно использует, начиная «поучать» читателя (с. 330 — «потребности души…») и намеренно резковато переходя к «квартире» и «запаху домашних драников», вовремя ощущая, где нужно прервать то, что становится «скучным», и захватить читательское внимание. Однако здесь важно не впасть в самоповтор, ибо приёмы довольно наглядные и несложные. Быть может, есть опасность именно того, что читатель почувствует «захват», наглядность приёма, но что-то посоветовать здесь сложно.

Пожалуй, если совсем придираться — и перестать перехваливать автора, — то можно отметить некоторые штампы. «Никто не предупреждал Адриана…» (с. 302 и дальше до начала с. 303). Возможно, буду субъективен, но для меня многовато клише — «кислород», «кисель», самые стёртые и попавшиеся под руку метафоры — на коротком отрезке текста. Впрочем, текст не может и не обязан быть ровным и каждый раз скатываться в область парадокса.

И всё же, кроме того, автора, как мне кажется, порой подводит присущая ему изобразительность — я бы обратил на это внимание на месте литературного редактора. С. 293: «У него были красивые белые руки, ногти отдавали розовым». Можно, конечно, возразить, что это сама по себе говорящая, «женственная» деталь портрета… Но лично мне этого недостаточно с точки зрения психологической аранжировки героя. Или описание мамы с её мягкостью, ассоциацией с сахарной пудрой… Порой автор словно бы устаёт от изобретательного письма и берёт самые «близлежащие» образы и сравнения, затем снова вспоминает о необходимости «мастерства». Мне кажется, Яне ещё есть куда идти по пути психологической изобразительности, к тому, чтобы деталь замыкала в себе целое. «Мы с Даниилом не терпели друг друга, мы правда были друзьями» — это и всё, что далее, совершенно замечательно; тут автор опять использует умелую силу контраста. В противоположность этому фраза «Осторожность, боязнь огласки определяли мое поведение» останавливает внимание как абсолютно неживая и реферативная: это конспект, а не живая жизнь прозы. Сравните её с: «Древние говорили, что чужая душа — потемки, тем не менее я видел перед собой ее золотистые завихрения очень ясно, а вот твоя душа, даже сведенная в общую таблицу, упрощенная до базовых показателей, все равно одновременно и болото, и пропасть; меня засасывало и укачивало от ощущения свободного падения». В одной фразе — живая и пиршествующая стилистическая эклектика: канцеляризмы («базовые показатели»), рядом с ними — поэзия («золотые завихрения души», при этом поэтический ход простирается от расхожего выражения, происходит, опять-таки, преодоление клише). И это замечательно воплощено и психологически точно. Или стройка, которая «жила заброшенностью», а тут вдруг «замолчала»: метко и точно работающее обобщение.

Чего ещё хотелось бы — умного сочетания бурлеска с психологизмом, некоторой искренности, связанной с «общечеловеческим», где автора точечно и ненавязчиво оставляла бы присущая ему социальная сатиричность, уходили жирный шрифт, сила приёма. Видимо, у читателя на какой-то момент действительно должно сжиматься сердце, как это ни пошло звучит. Автор чувствует силу стилистических контрастов, абстракции и конкретики — так почему бы не чувствовать её на более глобальных объёмах, внутри стилистических переключений, не касающихся конкретных ходов, а, скажем так, общей атмосферы повествования? Некоторые сцены — с «рвотой», «отцовским членом» — выполнены намеренно физиологично, на них написано крупными буквами желание вызвать у читателя эффект неприятного. Возникает что-то сродни фразе Толстого о прозе Леонида Андреева: «Он пугает, а мне не страшно». То же самое и на стр. 23 — приём создания «неприятного» несколько нарочит. Возможно, это «омерзительное» должно органично отбросить флёр социальной сатиры, выйти в какую-то область искренней боли за описываемое, где эмоциональное подключение достигалось бы не «приёмом», «письмом» и прочим, а неким отброшенным ключом мастерства — авторским отношением к происходящему. Что-то большее здесь советовать сложно — это лежит в области авторской психологии и преодолённого, отброшенного замысла. Какие-то подвижки в эту сторону есть, но писать «боль сосредоточилась в груди» я бы не стал, это за гранью хорошего вкуса. В то же время нельзя не отметить психологически сильные моменты: «Данте смотрел на нее дольше, чем нужно, может, ему тоже было неприятно — так совесть шептала о том, чего никогда не было, и вот опять». Это прекрасно, здесь в одном предложении сосредоточена и работа с фразеологизмом, и лёгкое закадровое всеведение автора, и подмеченный психологический нюанс. Думаю, за счёт подобных вкраплений повествование и «выживает», а читатель отвечает ему доверием. Какое-то движение в эту сторону есть во взаимоотношениях Даниила и Лисы, их сентиментализации. Возможно, стоит усилить эту линию повествования.

Стилистически плодотворны заимствования у поэзии: рефренно построенный пассаж с «мёртвым мужчиной» и всем, следующим далее, — откровенно хармсовский приём абсурдизации. Автор нередко работает с интонацией бурлеска, когда страшное преподносится с иронией (другой контрастный приём — форсируемого равнодушия по отношению к жуткому: «Лиса понимала, что зациклилась на смерти. После Лилит она ее не отпускала. Лиса держала смерть, а не на оборот. Ей казалось, что смерть — новая закономерность ее жизни. Умирали цветы на подоконнике и у кровати, неблизкие знакомые, поэтому, когда это случилось с Яковом, она не удивилась»). Мастерство есть — возможно, необходимо его органичное преодоление (см. статью Ирины Роднянской «Гамбургский ёжик в тумане» о «плохой хорошей литературе», «Новый мир», 2001, доступна в «Журнальном зале»). Скатиться в этот жирный шрифт и уверенность приёмов — не лучший путь для мастеровитого прозаика, тем более, повторимся, многие приёмы здесь наглядны. Конкретно в этом отрывке моё недоверие вызывает слово «зациклилась», мне оно кажется неточным. Вряд ли «зациклилась», хотя понятно, о чём здесь идёт речь, — но всё же говорится о другом. Не настаиваю, автору виднее. Кстати, это «нечувствование» — один из лейтмотивов романа, о чём должен быть отдельный разговор.

Вероятно, единственное замечание, которое можно адресовать в целом роману, — чрезмерная сюжетная, интонационная зависимость от Замятина и Оруэлла. Мне кажется, автору есть куда идти по пути преодоления зависимости подобных образцов.

Мне нравится уровень прозы Яны Москаленко. Возможно, следующий шаг — сделать так, чтобы хотелось её перечитывать. Тут уже не могу ничего посоветовать, тут вряд ли что-то решит для себя сам автор. Быть может, как раз память о необходимости «захватить» читателя — не лучшее здесь, что может помочь. Поможет, думаю, время и какие-то психологические перенастройки.

Борис Кутенков: личная страница. 

Яна Москаленко — писательница и сценаристка. Родилась в городе Благовещенск, Амурская область. Имеет две степени магистра в области литературы: НИУ ВШЭ (программа «Литературное мастерство») и Университет Помпеу Фабра (Comparative Studies in Literature, Art and Thought). В настоящее время получает PhD по славистике UCL (Лондон). В рамках своего исследования специализируется на изучении мемуарной литературы первой волны русской эмиграции. «Аукцион» — ее дебютный роман.